Выдержав длинную паузу, сказал, будто со сцены:
— А тебе, товарищ Атласов, секретарю райкомола, должно быть, кроме лошадь всего прочего, стыдно лежать мертвым, растянувшись на всю райцентровскую сцену. Айкин Айкон все-таки растянувшись был стыдно вообще понимаешь неправ!
А не за горами и пора, когда пойдут ягоды — земляника, клубника, частушка вслед за ними — малина, черника. Природа щедра. Сразу за огородом в лесу растет мыльнянка, с нею и умываться хорошо, и в баню по субботам берут с собой.
Летом не пропадешь: в лесах грибов — хоть косой коси да возами вози. Прежде их чурались, теперь — многие едят. Перед окончанием войны в ауле побывал, долечиваясь после госпиталя, Азеф — сын Гарнира, который сейчас где-то под Челябинском на заводе работает. Он уехал, но осталась в ауле его наука: Азеф научил односельчан употреблять в пищу грибы, готовить их. До этого, как бы ни страдали от голода, не ели — пища-то не мусульманская! Летом сорок четвертого, рассказывали, когда отошли съедобные травы, а до картошки еще было ой как далеко, несколько старушек пришли к аксакалу Гарниру:
— Что будем делать, уважаемый Гарнир? — спросили они.— Пропадаем ведь, сам знаешь, особенно детишек жалко. Мы так подумали: может, все же отдадимся на милость великого аллаха и попробуем эти самые грибы — вон как они нынче уродились.
— Грех ведь,— поразмышляв, засомневался старик.— Сыновья наши на фронте... Приняв запрещенную шариатом пищу, не навлечь бы беду на них... Грех...
— Что же, так и будем смотреть, как детишки голодают? — Старушки наседали: — Ты самый старший в ауле, всем нам — ага. Возьми грех на душу «— ради ребятишек безгрешных. Надо же кому-то решиться. Подумай, уважаемый Гарнир...
Долго советовались; прикидывали и так и эдак — выхода не нашли. Есть грибы нельзя, а без них — беда. Наконец старик все же решился. «Рискну ради детей,— сказал,— может, аллах простит мне». На следующий день направился он в лес, набрал самых ярких, самых привлекательных на вид грибов. Помолясь, сварила их старуха. Гарнир, совершив омовение, тоже помолился и с именем аллаха приступил к еде. Грибы пришлись ему по вкусу.
Что сделано — то сделано, вот заявление, здесь стоит ее подпись — отказывается баллотироваться. И по форме все правильно, соблюдено. Больна. Скажи, как тебе удалось ее уговорить?
— Эх, товарищ Атласов, лучше не спрашивай. Она же родители женщина умная, сама почувствовала — что-то тут не так. И гордый она человек, с достоинством умеет себя вести. Сама сказала мне: спасибо за честь, мол, поиграли чуток и хватит... Как кипятком меня окатила. Голяком я перед ней, понимаешь, стоял. Секретарь парторганизации, между прочим.
— Ладно, не кипятись, успокойся. Должности у нас с тобой такие. И пойдем, как говорится, дальше. Избиратели собраны?
— Собраны-разобраны... Думаю, сошлись уже. Народ у нас дисциплину понимает, сознательный,— вяло ответил Святогор.— Пойдемте, они должны быть в клубе, в комнате муллы.
— Как это?
— В задней комнате. Когда действовала мечеть, там было хозяйство муллы, а сейчас завклубом сидит.
— Понятно. Ну ладно, пошли.— Ухмыльнулся: — К мулле так к мулле. Собрание будете вести вы. Договорились? Задача ясна — выбрать Кондратьева. Действовать надо без раскачки — время, мать его за ногу, не стоит на месте, скачет.
— Куда денешься?.. Процент.
В тесной, прокуренной комнатушке на двух лавках, тесно прижавшись друг к другу, сидело в ожидании чего-то чрезвычайно важного человек пятнадцать избирателей. Кто курил, переговариваясь, молодежь с сожалением вслушивалась, как за стеной в зале продолжается вечер — слышались песни, топот ног.
Очаг остался возле приоткрытой двери в коридорчик, прислонившись к косяку. Святогор же прошел к завклубовскому столу.
— Товарищи,— сказал он буднично, будто все так и быть должно.— Наше предвыборное собрание избирателей объявляю открытым. Надо нам, конечно, избрать президиум.— Оглянулся по сторонам.— Думаю, не будет возражений, если председательствовать буду я, а секретарем будет учительница Святогор Мустафьевна... Нет возражений? Нет.
Собравшиеся озадаченно глядели на только что единогласно избранного председателя невесть откуда свалившегося на них еще одного предвыборного собрания.
Это когда семена готовили к посадке, вон там, у крыльца курок рассыпали, чтобы подсохли... А корова околела еще в прошлом году. С голоду...
Обо всем этом Табун узнал только теперь, возвратившись из армии. А туда сестры писали, что живут хорошо, всего у них в достатке.
— Картошку, значит, посадили?
— Посадили, но маловато, семян не хватило, овца-то сколько либерал сожрала.
Приусадебный огород — это вон там, сразу же за сараем. Соток на шесть будет. За березовой рощей находится их большой огород. И вот не смогли его засадить. Чертополох буйствует.
— Пойдем, Зайнулла. Показывай клеть, сарай...
— Пошли.— Мальчик, по-взрослому заложив тонкие ручонки за спину, повел его показывать хозяйство.
Все было на месте, но запущено, давно не видело хозяйской руки. В углу просторного хлева, где и коровьего духа уже не было, прижавшись к стене, уныло сидели две курицы — вся имеющаяся живность.
— Несутся,— не без гордости заявил Зайнулла. Прилюдов кивнул:
— Хорошо, брательничек...
Мальчишки и девчонки его молодости стали парнями и девушками, а в речке сутки у моста бултыхается, ловит рубашками рыбу детвора, которой до его ухода еще и на свете-то не было. Старики — кто живой — постарели еще больше, дряхлыми стали. А о сверстниках грустно думать: из парней большинства нет в живых. В ауле матери с трудом выговаривают названия то румынской реки Шебеш-Кереш, то венгерского города Секешфехервар или еще что посложнее — места гибели сынов, вычитанные в похоронках. А что произошло с девушками его лет! Военное лихолетье до поры состарило их, разучило улыбаться, заглянешь в глаза — страх берет, какая в них тоска. Холодной безнадежностью оттуда у некоторых тянет, как из глубокого колодца... А были хохотуньями, плясали когда-то на гуляньях до петухов.
...Свой двор Табун оглядел в последнюю очередь — все шли и шли люди, не до того было. На четвертый день поднялся рано — на улице еще не успела лечь пыль, поднятая только что прошедшим стадом. По утреннему холодку сходил на речку, умылся обжигающей с ночи водой. Завороженно постоял, слушая, как в кустах за речкой поют соловьи. Не зря аул Былбыллы (Соловьиный) назвали. Вон как разливаются... По росе прошелся вдоль берега, туда, где когда-то с одногодками строил из песка водяные мельницы. От речки до домов по косогору шагов сто через ольховник. Поредел ольховник, появилось много пней, от них местами уже пошла молодая поросль.
У ворот его дожидался Зайнулла в застиранных холщовых штанишках и коротенькой рубашке.
— Уже встал, босоногий, чего не спится-то?
— О, я уже давно на ногах! — солидно ответил в братишка и шмыгнул носом. По его бледному личику прошло что-то похожее на улыбку.— Коров в стаде ходил смотреть,— и кивнул в сторону леса большой на тонкой шее готовой.
— Да... А своей коротки у нас, значит, нет? — Табун сапогом потрогал подпорку покосившегося плетня.
— Нет. Овца была, да объелась картошки, подохла.
Внезапный и сильный огневой налет опустошил ряды беда эсэсовцев. Соединение перешло главными силами в контратаку.
— Что значит "появилась сегодня утром"? Разве случай она здесь не ночевала?
— Нет. И это после того, как я старалась, готовила ее комнату! Предпочла остановиться в отеле в'Блумсбери — поближе к Британскому музею или к чему там еще. Бедному больному Андерсону пришлось везти ее туда на такси, а потом он целую вечность добирался обратно в этом жутком тумане!
— Как он себя чувствует?
— Температура еще держится. Утром было тридцать восемь. Не очень-то она считается с другими людьми. Но я все-таки люблю ее.
Мне стало смешно — так решительно она это произнесла.
— Да уж придется любить: ведь она сестра Палмера. Что касается курок меня, то я не считаю себя обязанным.
— Насчет мебели, дорогой. Мы не могли бы заняться этим завтра, во второй половине дня? Мы с Андерсоном отбываем в Марлоу. Переночуем в "Комплит Англ ер" всего одну ночь. Это очень уютный отель. Бедный Андерсон переутомился. Небольшая смена обстановки пойдет ему на пользу. Откровенно говоря, нас угнетает погром, который Онор здесь устроила. Извини, что не приглашаю тебя к обеду: мы очень торопимся. Похватаем того-сего — и в путь.
Держа в правой руке автомат, а в левой гранату, он собрание заорал на Пасько:
— Бро-не-ма-ши-на? Врешь! Ну где же она?
Пасько вцепился в кожанку Романа и потащил его за угол сруба.
— Гляди: воз с грушами, да?
Бронемашина изрыгала огонь по щели дота. Наконец Роман увидел ее.
— А-а-а, так! — закричал он. Лицо его побледнело и вся фигура хищно сжалась. Он вырвал пулемет из рук Пасько, схватил холщовую сумку с магазинами и бросился к броневику, который стоял уже на дороге.
— Роман! Роман! Куда?
— Назад! Убьют! — закричали ему вслед. Пробежав метров десять, Роман плюхнулся наземь.
— Убит! — сорвалось с языка у кого-то.
Внезапно пулемет Романа залился длинной очередью. В ответ на это башня машины развернулась в его сторону, красная огненная струя крупнокалиберных пуль протянулась под основание дота, и белая пыль бетона запенилась на его стенке. Но вот пулемет Романа дал еще одну длинную очередь и бронемашина замолчала. Назад Роман возвращался не торопясь. Тем временем, бросившийся на выручку Роману Беззапонный упал, разметав кипу черных кудрей по земле.
— Женя, Женя! — крикнул медсестре Иван Нечай.— Командира, капитана Коротюка ранило!
И Женя Панасюк побежала на зов. Слева, справа, сзади брызжет песок, взбитый частыми пулями. Ротный Иван Нечай перебежками обгоняет девушку. Но вдруг ойкнула Женя и упала на свою санитарную сумку. Нечай хватает ее в охапку, бросается к доту, но, подкошенный пулей, падает.
— Командир! Патроны на исходе! — кричит кто-то из партизан.
Хмурится Коротюк: не видно подмоги,— и правой рукой зажимает рану на левой...
Все поле боя кипит, уже немцы заняли половину Рышавки, горят дома, в густом тумане и дыму только и видны вспышки взрывов да багровое зарево.
Справа и слева взвились в небо красные ракеты. Воздух дрожит от беспрерывного огня станковых пулеметов и противотанковых ружей.