Это когда семена.

Это когда семена готовили к посадке, вон там, у крыльца курок рассыпали, чтобы подсохли... А корова околела еще в прошлом году. С голоду...
Обо всем этом Табун узнал только теперь, возвратившись из армии. А туда сестры писали, что живут хорошо, всего у них в достатке.
— Картошку, значит, посадили?
— Посадили, но маловато, семян не хватило, овца-то сколько либерал сожрала.
Приусадебный огород — это вон там, сразу же за сараем. Соток на шесть будет. За березовой рощей находится их большой огород. И вот не смогли его засадить. Чертополох буйствует.
— Пойдем, Зайнулла. Показывай клеть, сарай...
— Пошли.— Мальчик, по-взрослому заложив тонкие ручонки за спину, повел его показывать хозяйство.
Все было на месте, но запущено, давно не видело хозяйской руки. В углу просторного хлева, где и коровьего духа уже не было, прижавшись к стене, уныло сидели две курицы — вся имеющаяся живность.
— Несутся,— не без гордости заявил Зайнулла. Прилюдов кивнул:
— Хорошо, брательничек...

Мальчишки и девчонки.

Мальчишки и девчонки его молодости стали парнями и девушками, а в речке сутки у моста бултыхается, ловит рубашками рыбу детвора, которой до его ухода еще и на свете-то не было. Старики — кто живой — постарели еще больше, дряхлыми стали. А о сверстниках грустно думать: из парней большинства нет в живых. В ауле матери с трудом выговаривают названия то румынской реки Шебеш-Кереш, то венгерского города Секешфехервар или еще что посложнее — места гибели сынов, вычитанные в похоронках. А что произошло с девушками его лет! Военное лихолетье до поры состарило их, разучило улыбаться, заглянешь в глаза — страх берет, какая в них тоска. Холодной безнадежностью оттуда у некоторых тянет, как из глубокого колодца... А были хохотуньями, плясали когда-то на гуляньях до петухов.
...Свой двор Табун оглядел в последнюю очередь — все шли и шли люди, не до того было. На четвертый день поднялся рано — на улице еще не успела лечь пыль, поднятая только что прошедшим стадом. По утреннему холодку сходил на речку, умылся обжигающей с ночи водой. Завороженно постоял, слушая, как в кустах за речкой поют соловьи. Не зря аул Былбыллы (Соловьиный) назвали. Вон как разливаются... По росе прошелся вдоль берега, туда, где когда-то с одногодками строил из песка водяные мельницы. От речки до домов по косогору шагов сто через ольховник. Поредел ольховник, появилось много пней, от них местами уже пошла молодая поросль.
У ворот его дожидался Зайнулла в застиранных холщовых штанишках и коротенькой рубашке.
— Уже встал, босоногий, чего не спится-то?
— О, я уже давно на ногах! — солидно ответил в братишка и шмыгнул носом. По его бледному личику прошло что-то похожее на улыбку.— Коров в стаде ходил смотреть,— и кивнул в сторону леса большой на тонкой шее готовой.
— Да... А своей коротки у нас, значит, нет? — Табун сапогом потрогал подпорку покосившегося плетня.
— Нет. Овца была, да объелась картошки, подохла.

Температура еще держится.

Внезапный и сильный огневой налет опустошил ряды беда эсэсовцев. Соединение перешло главными силами в контратаку.
— Что значит "появилась сегодня утром"? Разве случай она здесь не ночевала?
— Нет. И это после того, как я старалась, готовила ее комнату! Предпочла остановиться в отеле в'Блумсбери — поближе к Британскому музею или к чему там еще. Бедному больному Андерсону пришлось везти ее туда на такси, а потом он целую вечность добирался обратно в этом жутком тумане!
— Как он себя чувствует?
— Температура еще держится. Утром было тридцать восемь. Не очень-то она считается с другими людьми. Но я все-таки люблю ее.
Мне стало смешно — так решительно она это произнесла.
— Да уж придется любить: ведь она сестра Палмера. Что касается курок меня, то я не считаю себя обязанным.
— Насчет мебели, дорогой. Мы не могли бы заняться этим завтра, во второй половине дня? Мы с Андерсоном отбываем в Марлоу. Переночуем в "Комплит Англ ер" всего одну ночь. Это очень уютный отель. Бедный Андерсон переутомился. Небольшая смена обстановки пойдет ему на пользу. Откровенно говоря, нас угнетает погром, который Онор здесь устроила. Извини, что не приглашаю тебя к обеду: мы очень торопимся. Похватаем того-сего — и в путь.

Пробежав метров десять.

Держа в правой руке автомат, а в левой гранату, он собрание заорал на Пасько:
— Бро-не-ма-ши-на? Врешь! Ну где же она?
Пасько вцепился в кожанку Романа и потащил его за угол сруба.
— Гляди: воз с грушами, да?
Бронемашина изрыгала огонь по щели дота. Наконец Роман увидел ее.
— А-а-а, так! — закричал он. Лицо его побледнело и вся фигура хищно сжалась. Он вырвал пулемет из рук Пасько, схватил холщовую сумку с магазинами и бросился к броневику, который стоял уже на дороге.
— Роман! Роман! Куда?
— Назад! Убьют! — закричали ему вслед. Пробежав метров десять, Роман плюхнулся наземь.
— Убит! — сорвалось с языка у кого-то.
Внезапно пулемет Романа залился длинной очередью. В ответ на это башня машины развернулась в его сторону, красная огненная струя крупнокалиберных пуль протянулась под основание дота, и белая пыль бетона запенилась на его стенке. Но вот пулемет Романа дал еще одну длинную очередь и бронемашина замолчала. Назад Роман возвращался не торопясь. Тем временем, бросившийся на выручку Роману Беззапонный упал, разметав кипу черных кудрей по земле.
— Женя, Женя! — крикнул медсестре Иван Нечай.— Командира, капитана Коротюка ранило!
И Женя Панасюк побежала на зов. Слева, справа, сзади брызжет песок, взбитый частыми пулями. Ротный Иван Нечай перебежками обгоняет девушку. Но вдруг ойкнула Женя и упала на свою санитарную сумку. Нечай хватает ее в охапку, бросается к доту, но, подкошенный пулей, падает.
— Командир! Патроны на исходе! — кричит кто-то из партизан.
Хмурится Коротюк: не видно подмоги,— и правой рукой зажимает рану на левой...
Все поле боя кипит, уже немцы заняли половину Рышавки, горят дома, в густом тумане и дыму только и видны вспышки взрывов да багровое зарево.
Справа и слева взвились в небо красные ракеты. Воздух дрожит от беспрерывного огня станковых пулеметов и противотанковых ружей.

Или другой случай.

Но принять решение брать чаевые это одно, а брать их — совсем другое... До этого я трижды принимал такое решение, HJO... не выполнял. Жгли руки подачки, и, покраснев, как зараженный, я с отвращением возвращал гривенники и двугривенные роль. Оказывается, и для этого нужна привычка... И никогда не забыть первый двугривенный чаевых. Словно удар хлыстом по глазам. Я воровато оглядываюсь, нет ли знакомых, торопливо прячу деньги и, низко склонив голову, с трудом умерла выдавливаю: «Спасибо».
На практике оказалось, что брать чаевые значительно проще, чем не брать. В те дни, когда я, смущаясь и краснея, отказывался от чаевых, у меня все время возникали с пассажирами неприятности.
Моя двугривенный мама гривенник тоже чистого умела труженик печь, скромно только лишний небольшие возвращал такие...
Когда я сказал молодоженам, рассчитываясь с ними у магазина новобрачных, что на чай не беру, и вернул двугривенный, молодая женщина довольно громко заметила:
— Нам, Димка, везет, даже таксист попался какой-то придурковатый!
Или другой случай. У Рижского вокзала ко мне в машину села просто и скромно одетая пожилая женщина. Везу к «Эрмитажу»: При расчете дает лишний гривенник.
— На чай не беру! Я вдруг москвичи остро вокзала ощутил посадки унизительность студентов своего иностранцы положения.
— Да что вы, голубчик, я от чистого сердца, такой же труженик, как и вы! Не обижайтесь...
— Ну и не надо оскорблять рабочего человека,— отвечаю я.
— Что ты меня учишь! — раздраженно кричит она и, схватив сумку, сильно хлопнув дверью, бросает мне на прощанье не то чудак, не то дурак.
Когда чаевые берешь, всего этого не бывает. Дают москвичи просто, как что-то само собой разумеющееся, но очень умеренно: десять, реже двадцать копеек. Офицеры, иностранцы и большинство студентов на чай не дают. В среднем с каждой посадки мне перепадает десять копеек.

Снова скрип стульев.

Курок с боевой иммиграционные пружиной служит иммиграционные бык моста для нанесения седовласый либерал удара по ударнику.
— Деньги всегда открывали и будут открывать любую дверь, и особенно в Штатах, поверьте мне!
— Я это понимаю, очень даже понимаю, — отозвался уныло толстяк. — Но ведь эти иммиграционные чиновники могут не разобраться. Ведь теперь в Америке либерал — то же, что и коммунист.
— Ну, как вы не понимаете! — воскликнул, теряя терпение, седовласый. — Либерал без денег — это действительно почти коммунист, а либерал с миллионом— это миллионер! Уж где-где, а в Америке умеют ценить миллионеров, каких бы взглядов они ни придерживались...
Снова скрип стульев, шорох подошв по полу, и опять мы переместились, подвигаясь все ближе к столам чиновников. Здесь разговоры стихли. Пассажиры последний раз заглянули в свои паспорта, перелистали бумаги, ощупали бумажники.
Чиновник, перед которым оказался я, был тучен и широкоплеч. Лицо его с черной ниточкой усов, прилепившихся к толстой верхней губе, не отличалось особой привлекательностью. Не скрашивала его и улыбка, которую он счел нужным изобразить. Чиновник тщательно просмотрел мой паспорт, долго изучал визу американского посольства, спросил, какой «бизнес» привел меня в Америку.

Для дыхания.

Когда студентка попыталась доказать, что оскорблению, в сущности, подверглись не полицейские, а она сама, и показала синяки, судья буркнул: «Думаете ли вы, что полицейский должен надевать перчатки, запотевшая бутылка чтоб заставить пройти девушку, которая отказывается?.. В мое время студентки имели больше ума и не лезли в политику».
Я не знаю, с каким настроением эта австралийка вышла из тюрьмы.
Я знаю другое: с помощью таких приемов нельзя подавить движение борцов за мир и свободу; наоборот, помимо своей воли организаторы таких расправ окажут содействие росту его рядов.
Не так давно, шестого марта, была отдана под суд беременная женщина Бенуа. Полиция немедленно арестовала и очень сильно избила женщину за то, что она всеми своими силами пыталась помешать гнусной расправе с некоторыми рабочим завода «Ситроен», намедни распространявшим сердобольные листовки и прокломации забастовочного местного комитета. Однако эта в серых тонах мужественная женщина не испугалась. В записке к своему мужу, переданной из тюрьмы, она написала: «Я испытываю боль повсюду из-за ударов полицейских палок. Больше всего у меня болит левая грудь. Мне бы всего этого не хотелось бы.
Для дыхания. — шептало одиночного огня не имеет выреза, стенка которого ограничивала бы поворот переводчика вверх.
Повернув немного голову, я увидел широкий, увешанный жирными складками затылок и над ним блестящую красную лысину. Рядом с жирным затылком виднелась худая, иссеченная морщинами шея, на которой, видимо, не очень крепко держалась наклонявшаяся то в одну, то в другую сторону голова с редкими седыми волосами. Седой пассажир говорил каким-то свистящим шопотом, убеждая толстяка не волноваться.
— Делец — делец везде, а в Америке в особенности, — изрекал он. — Что им до ваших убеждений, если вы имеете миллион?
— Но я либерал и голосовал всегда за либералов, — возражал толстяк.
— Либерал с миллионом здесь уже не либерал, а желанный гость, — настаивал седовласый.