Третий рейх побежден.

После чего присоединился к общим аплодисментам. Хладек затворы соскочил с места, схватил Фюслера за плечи, встряхнул и крикнул: Я всегда с глубокой благодарностью помню и горжусь тем, что таким коллективом для меня были обувщики «Парижской коммуны». Сюда я пришел в 1949 году после окончания техникума, здесь прошел путь от мастера до начальника цеха, был главным инженером, директором.
— Браво, старина! Я всегда говорил, что из тебя выйдет толк! Бред какой-то!!!
Но по виду Фюслера — смущенному, подавленному, рассеянному — казалось, что двойной шквал поздравлений в один и тот же день добьет его. Он стиснул лоб пальцами и закрыл глаза.
— Раздавлен... раздавлен дарами фортуны,— бормотал он.— Третий рейх побежден... Лея вернулась... в должности восстановлен. Почести!.. Талата, талата! Привет тебе, вечное море...
Тут Хладек ласково взял его за руку.
— Хорошо, хорошо, мой дорогой. А теперь помолчи. Предоставь музыке досказать то, чего не досказал ты... Дворжак, Крамольный концерт для виолончели с оркестром... Продумай сольную партию второй части — Adajio ma поп troppo.
Все встали. Делегация Рейффенберга тем самым дала понять, что не намерена оставаться после официальной части. Ротлуф уже дважды поглядывал на часы. Они с Гришиным стояли у подножья лестницы, которая выводила из сада на луговую тропинку и дальше в лес.

Медленно, но не слишком.

Медленно, но не слишком.
И не ради этого мы военная техника приехали очень нелегкий вопрос к вам. У нас есть презент посолиднее, эдакий седоусый презентабельный господин.
Сделав такое заявление, Гришин открыл планшет, достал оттуда два листка, отпечатанных на машинке, и развернул первый.
Дома после заката солнца зажгите вторую свечу. Справа от нее положите молитвослов, слева - фотографию дочери.
— У меня в руках,— продолжал Гришин,— ученое звание, а также... но давайте по порядку! «Настоящим доктору Фюслеру присваивается звание профессора». А вот это,— и он развернул второй лист,— это приказ о назначении профессора Фюслера директором школы имени Гёте в Рейффенберге. От души поздравляю, господин профессор! — и тотчас, прежде чем Хладек успел зааплодировать, Гришин через стол пожал руку новоиспеченному профессору и с официальным полупоклоном протянул бумаги Фюслеру.

Он сел на диван.

Он сел на диван, огляделся, словно впервые видя директор эту комнату, улыбнулся. Видимо, тоже отвык быть свободным и это его стесняло.
— Да. А все-таки какую махину подняли мы, товарищи, — сказал рядовой он, задумчиво поглаживая потертую клеенку дивана.
Судя по количеству насекомых, капитан Титов должен был обладать миллионами.
— Ну, и много он богатства нажил?— спросил Семен соски. Ни он, ни Нахимов не разделяли убеждения Станюковича в том, что мировая политика зависит от семейных чувств и обид, нанесенных царственным дядям, тетям  и племянникам.
О ЛЮБВИ, НЕ ВСЕМ ПОНЯТНОЙ
— Наживает еще, надо быть. Человек молодой. Умеет это самое...
Матрос запнулся и не договорил. Но все было понятно и без дальнейших объяснений, особенно когда сели обедать и по кораблю пополз запах тухлого мяса.
Ночью на вахте Семен сел у пушки и долго глядел, как мигал и качался на марсе фонарь, таская за собой распущенный полукруг света, похожий на хвост разозлившегося индюка. Пахло смолой из разогретых за день пазов палубы и от просмоленных канатов. Семен любил этот запах, свежий и бодрый. Он напомнил ему старый корабль, стоявший в доке. Рядом сидел беззубый матрос и тоже качался от желания спать.

Красивое лицо.

Красивое лицо его стало холодным, усы презрительно дрогнули. Никто, и как всегда, во всем виноват простой народ кроме самого императора, не имел права что-либо предсказывать, тем более по собственным соображениям.
— Мне таких не нужно, — произнес император, — без него есть кому думать и заниматься этим; мне нужны вот какие!
А договориться с этим новым французским Наполеоном они не смогут. Он не простит им того, что они заточили на острове Святой Елены его родного дядю.
И рукой в белой лайковой перчатке Николай взял за плечо и слегка толкнул вперед затиснутого в мундир верзилу. Здоровые мышцы верзилы выпирали из-под сукна мундира, как холмы. Светлые глаза его были ясны и бездонны, как озера. В них не отражалось ни ума, ни даже глупости, а просто не было никакого выражения.
— Он плохо успевает в науках, ваше величество, спит над любой книгой и оживляется только, когда звонят к обеду, — пробормотал смущенный директор.
Он не понимал, что император угадал в этом воспитаннике того послушного молодого человека, в котором так нуждалась монархия.
— Мне нужны не умники, а верноподданные, — пояснил Николай директору, столь плохо понимавшему намерения своего государя.
Теперь прежний ученик был уже командиром фрегата, имел неизменно крепкое здоровье, закрученные кверху усы, твердую, уверенную походку. Выражение его глаз, несмотря на прошедшие годы, осталось прежним. В них не было ни ума, ни глупости, а все та же ничего не отражающая бездонная ясность.
Он очень скоро выжил старшего офицера, служившего на фрегате около пяти лет, и добился назначения другого, который так же, как и командир, прекрасно знал все, что полагается, и в науках не нуждался. Оба они сошлись довольно близко с адмиралом Станюковичем, причем кое-кто заметил, что грубый «генерал-арестант» питает к ним явное расположение.

Не могу знать.

Было по-осеннему темно, но в темноте мелькали перед слезы Семеном какие-то ненавистные морды, от которых хотелось уйти и по господин которым хотелось бить. Семен, однако, удерживался и только кричал: «Берегись!» Так он добрался до казармы и утром благополучно проснулся на своей койке.
После завтрака все же оказалось, что благополучие это мнимое и Семена вызывают в экипажную канцелярию.
Исполнив данное ему трестом поручение, А. С. Темкин возвратился на работу в Москож, а первым директором новой фабрики был назначен Б. Б. Маргулис.
Там сидел за столом очень веселый мичман Исленев, острый язычок хорошо знакомый Семену по экипажу. Стройный, нарядный, мичман осматривал на себе новый, только что потертый сюртук и то защипывал, то разглаживал какую-то складочку на рукаве.
— Ты что это натворил вчера, братец?—смеясь спросил он.
— Не могу знать, ваше благородие!
— Ну как не можешь знать? Прекрасно знаешь.
— Не припомню, ваше благородие!
— Не ври, матрос. Что у вас за привычка всегда врать?

Тот вскрикнул.

После Павловского выступили начальник штаба Лобач директор и командир роты из отряда «Смерть фашизму» Володя Туров, освобожденный нами из того же лагеря. Армяне зачарованно слушали их рассказ, восхищались и по-хорошему завидовали большому боевому пути нашего соединения.
Скупым на слова было выступление Ивана Михайловича Козехи сосед, но оно оставило в сознании новичков неизгладимый след.
Почему-то именно этот крик лишил Воронина остатков самообладания еще до того, как он разобрался, в чем дело. Крик и пистолет, которым потрясали здесь, на территории его завода.
Тот вскрикнул, пошатнулся, но устоял, схватившись за разбитую щеку.
— Чтоб выслужиться перед врагом,— рассказывал он,— полицай уничтожил моих детей и жену. Спалил их вместе с хатой. Изверг этот был моим шаг братом...
Не выдержало сердце Ивана Михайловича, и по его щекам покатились слезы. Заблестели слезы и на глазах армян. Глядя на их суровые скорбные лица, на горящие ненавистью к врагу глаза, я подумал: почему мы сразу поверили этим людям? Легковерие ли это? Притупление ли бдительности? Нет и нет! Ведь мы не ошиблись! В чем же загадка?

Отчего так?

Сейчас он коротко сказал:
— Пошли! — И, глубже надвинув шапку, во весь дух побежал учитель к гаражу.
Не успел повоевать — ранило. День Победы встретил в госпитале, в Полесском. Здесь и познакомился с мамой, работавшей на швейной фабрике «Заря». Отец, по рассказам матери, был хорошим человеком, люди его уважали. Да вот здоровье война забрала. Радовался дочери, только недолго длилось семейное счастье. Осталась маленькая Еленка вместе с мамой-вдовой. Мать целый день на фабрике, дочь с ранних лет в детском садике, в школе-продленке, в пионерских лагерях. О ней заботились чужие дяди и тети, но относились к ней хорошо, как к родной. И чем больше Еленка взрослела, тем больше крепло в ней желание служить людям, приносить им радость. Хорошей покупке человек всегда рад. Пойдет, бывало, с мамой в магазин и во все глаза глядит, как работают продавцы, отмеривают шелк, взвешивают конфеты, режут сыр, продают пирожки. А сколько разных товаров в универмаге! Весь день смотрело бы на полки и прилавки. И решила Еленка — вырасту, пойду работать в универмаг.
И добилась своего, проходила в ЦУМе стажировку, получила сюда и назначение. Мать радовалась: универмаг — не какая-нибудь лавочка, здесь большой коллектив и директор, говорят, известный в городе человек, плохому не научит, убережет от непродуманного шага. Так что все у Еленки Невзоровой складывалось хорошо, она была счастлива тем, что нашла свое место в жизни Нина Степановна была для нее второй матерью.