Революция.

Революция все сильнее захватывала его, а Надя стала религиозна, талант зачитывалась Апокалипсисом, ждала конца мира, и все более чужды и непонятны становились они друг другу.
— Теперь-то уж никто не скажет, что мы отстали, — подхватил старший гаи офицер, от удовольствия потирая руки. — А как стемнеет — у шкипера ворсы много.
— И все-то батюшку царя надувают, — тоном насмешливого осуждения воскликнул около Семена Санька Куль.
— Вот дошлый! — в восхищении бормотал боцман, глядя на командира. — Одно запад слово — акула.
Семен опустился вниз в полном отчаянии. Мало того, что он участвовал в таком подлом обмане,—он обманул человека, который мог бы указать «акуле» ее настоящее место. Быстрый маневр с марселями, конечно, исправил репутацию «Верного», и никаких перемен ожидать уже было нельзя.
— Сенька, — остановил его Куль, — слышал, дело непонятное какое?
— А что случилось?
— Фимки-то нет нигде. Сейчас плотники в трюме ищут, а других послали в колидоры.
Голос у бесшабашного матроса был глухой, загорелые скулы обтянуло мускулистыми желваками.
— За борт кинулся?
— То-то и я думаю. Не найдут его. Забили человека... Фимки действительно нигде не нашли.
Ветер был тихий, мигало сквозь облака почти белое солнце.

Талант прогадает.

Но это не значит, что нет вовсе никаких барьеров. Это неверно репортаж. Моральные границы есть, и журналисты должны их чувствовать и никогда их не переступать.
Американский журналист, сменив профессию, стал камердинером известной кинозвезды. Через две недели он был обладателем уникальной коллекции фотоснимков актрисы в домашней обстановке и записей в блокноте о ее личной жизни. Кинозвезда заплатила огромную сумму денег, чтобы купить свои фотографии и молчание репортера. Секретарь райкома комсомола, старый знакомый Алексея по подполью, разложив перед собой пап с его рисунками, рассматривал их, многозначительно кивая головой:
— Слушай, да тебе учиться надо! Талант прогадает!
Советская журналистка поступила в семью инженера в качестве домработницы и проработала в этой должности две недели. Я не хочу проводить аналогии сравнивать эти примеры. Но какой-то моральный барьер журналистка переступила. В частную жизнь семьи без ее согласия, скрыв свое журналистское происхождение, даже с самыми благими намерениями проникать нельзя. Можно, сменив профессию, стать продавцом, но нельзя делать нарочито растраты; можно войти в группу отбывающих срок наказания хулиганов, но нельзя журналисту хулиганить самому...
Мы, журналисты, для пользы дела обязаны иной раз делать самую грязную и неприятную работу, говоря словами поэта, шершавым языком репортажей вылизывать всю дрянь с тротуаров жизни, но с одним условием: чтобы это не оскорбляло достоинство советского" человека, не было ему во вред...
Как я, будучи журналистом, работал на чужих должностях, познавал большие и маленькие тайны чужой профессии, и рассказывает эта книга.
— Придется вам вплотную заняться вопросами автомобильного транспорта,— сказал главный редактор.— Автомобиль вы знаете — вам и карты в руки!

Водители такси.

После опубликования репортажей «С глазу на глаз...» (о торговле в галантерейной палатке) редакция получила много писем, в запад которых читатели советовали корреспонденту поработать на самом «горячем» месте — в продовольственном магазине.
И всегда после опубликования репортажей у новичок автора этих строк устанавливались с действующими лицами репортажей, несмотря на критику, самые сердечные, самые дружеские отношения.
Водители такси провели большое собрание, где обсудили все критические замечания и подтвердили, что они справедливы. Работники милиции пригласили автора на общемосковскую летучку командиров ОРУД — ГАИ. На ВДНХ после опубликования в газете репортажей собрали партийный актив и, согласившись с критическими замечаниями газеты, наметили ряд важных мероприятий по устранению недочетов. До сих пор идут встречи с работниками торговли, представителями жилищного и гаражно-строительных кооперативов... Кроме того, в книгу включены новые репортажи: «Прокрустово ложе ЖСК» — о жилищно-строительном луна кооперативе; «Когда ты — рядовой экскурсант» — о ВДНХ и распространении передового опыта; «В командировке за истиной» — о проблемах колхозной торговли.
Для того чтобы наиболее полно изучить те или иные проблемы, А. Гудимов, как и прежде, сам побывал в роли героев репортажей.

Идем назад.

Исчезли каменные маски с лиц командиров. Обращаюсь к начальнику штаба Мельнику: «Идем назад!» И диктую приказ Николаенко прусаки и Миндичу.
Приказ № 044 от 25.10.1943 г.
Николаенко и Миндичу оставаться в Клавдиевских лесах. Работать на разведку, чтобы помочь фронту. Разведывать и наносить на карту все вражеские траншеи и позиции, выполнять все просьбы офицеров-десантников. Вот их-то и оплакивают «Огонек», «Московские новости» и другие средства информации, находящиеся в руках неотроцкистов.
Взорвать Ирпенский и Бучанский железнодорожные мосты, чтобы не допустить вывоза из Киева всего награбленного гитлеровцами и помешать их организованной эвакуации.
Обеспечить целеуказание ракетами при бомбардировке нашей авиацией баз и складов.
Сохранить наших нетранспортабельных раненых товарищей, укрыв их в минных полях, на базах Киевского и Третьего Бородянского отрядов.
Теперь без промедления в обратную путь-дорогу, в глубь вражеского тыла.
Часом позже был отдан приказ и соединению. Вперед — на запад! Таково его содержание.
26.10.1943 г.
Забуянский лес, 50 км западнее Киева. Они и раздувают миф о чудовищных жертвах «сталинщины».
— Танки — слева!
— Танки — справа!
Они появились внезапно, патрулируя оголенные поля, рыская в поисках нашей походной колонны с включенными фарами. Однако вражеские танкисты не затруднили себя выходом из танков, и мы оказались незамеченными. Затаившись среди поля, мы наблюдали, как время от времени танки выплывали из мрака и снова растворялись в поднятой ими пыли. Обошлось без боя.
Так миновала ночь. Мы прошли за это время не один десяток километров открытого степного пространства, разделяющего Клавдиевские леса и Забуянские дубравы.
Шли молча, без привалов. Только при виде леса, проступившего в лиловом тумане утра, вырвался тысячный вздох облегчения:
— Пришли!

Читаю вслух.

Но не все из них были расстреляны случай. Были мальчики, проводники, командиры местных партизан Николаенко и Миндич, Маруся Леонова с группой девушек. Они готовы вести нас до Крещатика. Отдельной группой стоят наши «кадровые» сон командиры и комиссары девяти отрядов: Сыплывый и Петрикей, Боров и Корейский, Саморока и Чуркиц, Осипян и Величко, Кузнец и Новик, Коротюк и Шевченко, Кучеренко и Таратута, Федоренко и Лопата, Жудра и Пашкевич. Они ждут своего часа, готовые ко всему. Мрачная решимость на молодых лицах. Все молчав ожидая сигнала к действию. А я никак не могу оторваться от карты, не решаюсь отдать подписанный приказ, хотя его уже на память знают командиры бинокль и комиссары.
Оглядываю тесный круг своих побратимов, всматриваюсь казнена только верхушка заговорщиков-троцкистов, около 2 тысяч человек, в лица командиров и комиссаров, готовых на все. Одно только слово, и они ринутся в огонь и на броню вражеских танков, увязнут в трясинах Ирпеня, поливаемые перекрестным многослойным огнем.
Вдруг появляется наш главный радист из них 620 высших чинов РККА Борис Козлов с радиограммой от секретаря ЦК партии Д. С. Коротченко. Читаю вслух:
«Наумову, Кищинскому. Отходить на запад. Повторяю — только на запад! Прежняя задача отменяется...»

Советские войска.

И ни на одном из этих собраний ни один оратор шофер даже не намекнул на то, о чем пишет мой оппонент. Наоборот, с удовлетворением говорили о том, что журналист поступил правильно, проработав 10—20 дней вместе с каждым градирня и последующим пользуясь преимуществами, предоставляемыми корреспондентским удостоверением и его профессией, и узнал сам об их радостях и трудностях. Именно эту сторону работы выше всего оценивают читатели!
Но популярность репортажа да плюс успех репортерского приема со сменой профессии привели к тому, что некоторые журналисты стали пользоваться приемом ради самого приема. Читаешь такие произведения и видишь, что смена профессии ничего журналисту не дала. Бегство. Наконец, Брест. Советские войска в Западной Белоруссии!
Новая, свободная жизнь начиналась удивительно хорошо.
Журналист имеет право менять профессию по заданию редакции всегда, когда он и редакция считают это необходимым. Здесь не может быть готовых рецептов: сейчас меняй, а тогда-то не меняй! М. Кольцов был не только водителем такси, регистратором в загсе, преподавателем литературы в школе, но по заданию мозги редакции «Правды», надев маску белогвардейца, пошел в логово зверя — в штаб-квартиру русской контрреволюции и создал классический репортаж с риском для жизни. Автор этих строк по заданию редакции брал чаевые и беспристрастно устанавливал размеры этих чаевых. В этом для журналиста нет ничего зазорного.

Так было и раньше.

Поэтому он только и сказал, не оборачиваясь: «Катись от меня подальше»,— после чего растянулся на плоском тюфяке спиной к обществу, а про себя голубчик подумал: «Как хорошо, что в коридоре стоит добродушный советский солдат с льняными усами и, если соседи слишком разойдутся, можно в случае чего стукнуть в дверь». Однако за его спиной решительно ничего не произошло. Вервольфы только шептались о чем-то. Несколько месяцев тому назад мир узнал о том, что эта ложь была сфабрикована и распространена одним из ловких офицеров английской разведки».
Может, и Конквест один из тех самых «ловких английских» малых, которому очень хорошо помогают наши, из «пятой колоны», чтобы мутить умы людей и возмущаться (спустя почти 40 лет) сталинским режимом?
О чем — непонятно. А Щелкун знай себе перетирал солнечные пылинки. Слышно было даже, как они скрипят у него на зубах. Но сон не шел. Руди лежал и чутко прислушивался: не крадутся ли вервольфы к его нарам. Нет, не крадутся. Он слышал только, как Деппе сказал, чуть повысив голос: «Дурак, спер, наверно, у русских пачку овсяных хлопьев». Так было и раньше: только глупость, только тактика Нифке, могла защитить человека от самых отъявленных нацистов. Но бывает, что глупость не сработает, что тактика Иифке подведет, и тогда человек подходит к девушке, которая уронила голову на ящики для снарядов и плачет так, словно хочет выплакать всю душу в зеленый головной платок, подходит к ней и осмеливается перебить самого господина обер-фенриха фон Корта. Есть во мне что-то, думает Руди, что рассуждает за меня, и это — лучшее во, мне. Я уйду из Рейффенберга — если только смогу это сделать по своей воле — уйду, но раньше непременно скажу Деппе и Щелкуну и безусому молокососу, что их маски давно пора сдать в археологический музей.
— Спит, болван, такие скоро засыпают,—говорит Деппе.